Моя книга о Beatles

G. Rochal
My book about the Beatles

..Моросил мелкий холодный дождь, который, казалось, совсем не спешил из Ливерпуля, хотя успел уже промочить до нитки весь город. Он даже сумел заставить сапожника Клиффа отказать себе в наслаждении стучать своим молоточком прямо на перекрестке Пайн и Свитстрит и демонстрировать цветочнице миссис Маржи свое сапожничье мастерство. Бедняга вынужден был спуститься в свою каморку, которая находилась в подвале моего дома и глядеть целыми днями на ноги перебегавших улицу прохожих. Окна каморки были наполовину утоплены в булыжниках составляющих мостовую. Когда шел сильный дождь и мокрые блестящие камни напоминали морскую зябь, казалось, что скоро и весь дом скроется в холодной пучине..
Кроме Клиффа в подвале проживал еще один весьма странный человек. Все, и я в том числе, считали его доктором. Его так и звали - доктор Роберт. Но каким именно доктором был Роберт, никто не знал. Я никак не мог представить его в белом халате ,как доктора медицины или в черной мантии, как доктора наук. С утренними сумерками Роберт выходил из дому и спешил неведомо куда.
Огромные калоши его смешно шлепали по лужам, серый плащ, накинутый на широченные плечи, делал доктора похожим на огромную птицу, и непонятно каким образом одетая синяя беретка с толстым помпоном, заставила бы удивиться даже самого невозмутимого человека.
Роберт мчался на своих тонких , как у аиста , ногах и скрывался за поворотом.
Не знаю почему, я мысленно пытаюсь предугадать дальнейший путь Роберта.
Вот он минует поворот и останавливает фиакр. Нет, нет не фиакр, ведь в Ливерпуле их уже давно нет . Такси! Да он садится в такси и едет к центральной авеню. Здесь он выходит и, щедро расплатившись, направляется к своей клинике. Так, а почему щедро? Откуда, спрашивается, у такого оборванца, деньги? Ах да! Наверное он проходит по Свит стрит и садится в автобус . А в какую сторону? Опять тупик. Кто же он такой ,в конце концов, этот Роберт? Я начинаю нервничать, закуриваю сигарету и хожу из угла в угол изо всех сил возбуждая свою фантазию. Нет, это невыносимо! Сегодня же пойду и узнаю, что это за птица! Все станет ясно...

Их искусство не стояло на месте — оно дышало, менялось, подобно тому, как дышит и меняется океан, переходя от летней прозрачной лазури к осенней свинцовой тяжести валов. Сперва это были простые, до хрипоты честные песни, пропахшие солью и девичьими слезами, — короткие, как вздох. Но потом они взяли курс в открытое море, уходя от прибрежной мели в бездну, где уже не видно дна. Подобно тому, как Гарвей с «Бегущей по волнам» покидает спасительный берег, они ныряли в толщу звука, сотканную из эфира, солнечных бликов и струящегося воздуха.
И тогда родились пластинки, подобные «Револьверу» и, конечно, «Сержанту Пепперу», — они были уже не просто собранием мелодий, но тяжелыми, как морской гранит, философскими свитками. В них каждый аккорд был знаком, каждый пауза — откровением. Эти четверо перестали быть просто музыкантами; они сделались странниками, бороздящими на своей утлой шхуне Млечные Пути собственных грез, где время текло иначе, а реальность уступала место чуду.
Но даже самый протяженный путь, даже самая долгая вахта имеют свой закатный час. В год 1970-й, когда их судно еще несло все паруса славы, капитанский мостик вдруг опустел, и сломанный штурвал остался без рук. Их разметало: внутренние шторма, яростные споры о курсе и обжигающие ветры одиночных странствий разбросали эту славную четверку по разным, неведомым берегам. И не было в том трагедии, а была лишь та горькая мудрость, когда, чтобы не утонуть в общем штиле, каждому должно отыскать свою волну. Леннон, Харрисон, Маккартни и Старр разошлись, оставив после себя на волнах времени не просто песни — они оставили золотую цепь, выкованную из звуков. И она до сих пор звенит в человеческих сердцах, как голос того, чему суждено было сбыться, но что навсегда осталось дыханием несбывшегося.