…Ливерпульский дождь не знает торопливости. Он сочится сквозь время, как серая акварель, и, кажется, вся вселенная сжалась до размеров этого мелкого, ледяного, бесконечного ливня. Он промочил город до последней нитки, до самого нутра, заставив сапожника Клиффа отказаться от привычной радости — постукивать молоточком на перекрёстке Пайн и Свит-стрит, щеголяя своим искусством перед цветочницей миссис Маржи. Бедняга спустился в свою подвальную каморку под моим домом и теперь целыми днями созерцал лишь ноги прохожих, мелькавшие в оконном проёме, наполовину утопленном в булыжной мостовой. В дождливую пору, когда мокрые камни начинали переливаться, словно морская зыбь, казалось — ещё мгновение, и дом, как корабль, уйдёт под воду, скроется в холодной пучине.

В том же подвале обитал ещё один человек, и все мы, включая меня, считали его доктором. Его так и звали — доктор Роберт. Но кем был этот доктор — никто не ведал. Я не мог вообразить его в белом халате, как врача, ни в чёрной мантии, как учёного. С первыми утренними сумерками Роберт выходил из дому и исчезал в неизвестном направлении.

Огромные калоши его нелепо шлёпали по лужам; серый плащ, наброшенный на необъятные плечи, делал доктора похожим на усталую, нелепую птицу, а синяя беретка с толстым помпоном — таким беретом не удивить разве что самого невозмутимого прохожего. На тонких, словно у аиста, ногах он мчался к повороту и таял за ним, как сон.

Я, сам не зная зачем, пытался угадать его путь. Вот он минует поворот — и останавливает фиакр. Нет, не фиакр: в Ливерпуле их уже не сыщешь. Такси! Он садится в такси и едет к центральной авеню. Выходит, щедро расплачивается, направляется в свою клинику… Но постойте: откуда у оборванца деньги? Ах да, конечно — он идёт по Свит-стрит и садится в автобус. В какую сторону? Опять тупик.

Кто же он, в конце концов, этот Роберт?

Я начинал нервничать, закуривал, расхаживал по комнате, изо всех сил раздувая свою фантазию, пока она не начинала трещать по швам. Нет, это невыносимо! Сегодня же я всё выведаю! Я скажу ему, что болен. Он ответит, что он вовсе не доктор, и будет виновато прятать свои маленькие глазки, бормотать, что он — бухгалтер, и знать не знает, почему все величают его доктором. Он пригласит меня на кофе, потому что больше у него ничего нет, а я — я надменно откажусь, сославшись на дела, и удалюсь. Я уже видел эту сцену во всех её идиотских подробностях: Роберт ходит по комнате в калошах, от сырости; на нём полосатые носки поверх брюк и белая манишка, потому что на рубашку нет денег. В конце концов, я дорисовал, что в его каморке нет даже пола — лишь сырая земля. И тогда мне стало жаль беднягу. Но в душе моей сидел мерзавец — тайная зависть ко всякой непонятной натуре. Она мешалась с жадным любопытством и терроризировала меня с утра до ночи.

…Разумеется, я никуда не пошёл. Всегда, когда страх берёт верх, я вдруг вспоминаю о неотложных делах. На сей раз я твёрдо решил: мне необходимо зайти в Bradley Walton Road Bar — навестить Слейтона, владельца заведения и моего школьного приятеля. Слейтон, un véritable Anglais, всегда безупречно одетый, подчёркнуто вежливый, с маскообразной улыбкой, не допускающей и намёка на панибратство, был неизменно рад мне.

Вечером мы уже сидели за столиком, и пустая болтовня лилась рекой. Забавно, до чего же интересной бывает порой бессмысленная трескотня со старым другом — все прочие темы кажутся такими пошлыми и ненужными, что одно воспоминание о чём-то серьёзном способно навеять скуку, способную отравить весь вечер. За два часа мы успели нагородить друг другу порядочный вздор и, утомлённые, потягивали коктейль, созерцая полуобнажённых дам на сцене. Сизый дым повис над столиками, убаюкивая, сладкая музыка негритянского оркестра щекотала мозг и звала в танцевальный омут.

Я скользнул взглядом по залу — и наткнулся на чей-то странный, прикованный ко мне взгляд.

Это был доктор Роберт.

Моё пристальное внимание явно смутило его. Он заставил себя отвернуться к зеркалам, вделанным в мраморные колонны, — тем самым кокетливым зеркалам, где искушённые дамы, беседуя с кавалерами, умеют невинно отводить взгляд и кокетничать едва ли не со всем залом. Но Роберт, взглянув в зеркало, встретил там не своё отражение, а чей-то лукавый прищур — и растерялся окончательно. Он качнулся, сделал несколько неопределённых жестов, принялся шарить в боковом кармане пиджака, но ничего подходящего там, по-видимому, не обнаружил. Ему, вероятно, казалось, что весь зал обернулся и наблюдает его неловкость.

Мне стало по-настоящему жаль его. Я уже собрался встать, подойти, пригласить за наш столик — разом положить конец этому дурацкому инкогнито, — как вдруг ко мне подплыла изрядно потрёпанная кокетка и попросила прикурить. Я любезно исполнил её просьбу, но она не думала уходить. Эта «беби» задержала мою руку с зажигалкой, слегка наклонила голову и показала глазами на барную стойку. Подобные знакомства никогда меня не прельщали, а уж в тот миг, когда я стоял на пороге разгадки, — и подавно. Я резко одёрнул руку.

— Извини, крошка, я занят, — и подмигнул Слейтону, ярому любителю мимолётных интрижек. Тот без промедления пришёл на выручку: через пять минут он уже сидел у стойки и поглаживал девицу по распущенным локонам.

Я подошёл к одиноко тоскующему доктору.

— Простите за бесцеремонность. Я слышал, вы доктор. Хотел бы потолковать с вами о своём недуге. Я не ошибся?

Доктор просиял — он был рад мне, как старому знакомцу, и жестом пригласил сесть.

— Дело в том, — сказал он с грустной улыбкой, — что с сегодняшнего дня я уже не доктор. Меня уволили. Но, возможно, я сумею вам что-то посоветовать.

— У меня болят зубы, — солгал я.

— О нет… Я — косметолог. Но у меня есть приятель-дантист. Я дам вам его адрес.

Я рассыпался в благодарностях и принялся успокаивать доктора, доказывая, как легко в Ливерпуле найти работу — хотя сам я в ту пору был без места. Он слушал меня с живым интересом и, наверное, дивился тому, как нормальный человек способен нести такую околесицу. Мы познакомились, здорово выпили и возвращались домой вместе. Мы шли сквозь ночной Ливерпуль и болтали, как старые приятели, — и тайна Роберта, которая ещё утром казалась мне вселенной, теперь рассыпалась пустяком, уступив место простому, тёплому человеческому слову.

А завтра — завтра я снова буду писать свою книгу. О четырёх мальчишках из этого самого Ливерпуля, которым суждено было стать громче всех дождей и ярче всех зеркал на свете.