Наш приют

Так случилось, что мы осели в квартире Ричарда, и она стала нашей крепостью. В углу прихожей, словно забытый всеми богами, стояло старенькое пианино — дитя неведомого немецкого мастера, чье имя стерло время. Джон являлся со своей гитарой и подолгу, с упорством заклинателя, настраивал ее в унисон с этим дребезжащим голосом прошлого. Пол оставлял свой самодельный бас в настоящем чехле от гитары Джорджа, а сам Джордж прятал свой инструмент в полосатую простыню, изъятую из Ричардова белья, — так прячут сокровище. Ричард же, наш вождь, раздобыл две «тарелки» и «чапу» у хозяина «Каменоломни», и этот скудный набор казался нам оружием.

О деньгах мы не говорили — это было слово из иного, враждебного мира. Наша корпорация, «Sliver Beetles», стала ковчегом для неприкаянных. Каждый существовал, как умел: кто-то торговал ветром, кто-то — собой. Лишь иногда родители Джорджа, словно ангелы-хранители, подкидывали нам монету, и тогда Джордж предлагал перейти на китайскую диету — рис и тишина, чтобы экономить свет.

К шести вечера, когда тени удлинялись, мы собирались все до единого. Пол и Джон, теснясь у пианино, ткали бесконечные мелодии, похожие на морской прибой. Джордж и Ринго вымучивали из своих незамысловатых орудий нежные звуки, стараясь извлечь из них больше шарма, чем в них было заложено природой. Репетиции могли длиться двенадцать часов кряду, и голоса наши, ломаясь, становились вдруг профессиональными, чистыми. Мы пели уже в три голоса, и в этом сплетении родилась гармония, достойная настоящих музыкантов. Все выходило так, как должно быть, — а может быть, даже лучше. И «Beetles» забыли о той далекой, суетной цели — о славе. Теперь мы думали лишь о музыке, о той странной власти, что заставляет струны плакать и смеяться.

...Мне часто приходилось садиться за пианино, ибо Джон перебирал то на гитаре, то на гармонике. Когда-то, в туманном детстве, я учился музыке. Сначала приходил Пит Уотен — блестящий музыкант, выпускник Манчестерской консерватории, чьи уроки стоили баснословных денег. Он обучил меня азам, открыл тайну клавиш. Мы жили тогда в богатом предместье Стипл-он, где каждый отпрыск состоятельных родителей был обречен на колледж и наставников. Признаться, меня тогда манило иное — бесцельное брожение у нашего конезавода, да купание в озере, что простиралось от виллы до самого леса, серебрясь под ветром.

Бедная матушка! Она жаждала вылепить из меня «настоящего англичанина»: футбол, плавание, науки, чтобы я стал полноправным хозяином ее огромного состояния. И, конечно, искусство. Она скупила на аукционах подлинники Ван Дейка, Рембрандта, Рафаэля, Пикассо — те самые полотна, что по воле случая не попали в сокровищницы великих держав, а осели у нас. И Пит Уотен, лучший из лучших, должен был учить музыке ее маленького Марка. Он делал все, что мог, но дальше Клементи я не пошел. Я постиг лишь простейшие, быть может, в чем-то великие пассажи итальянского мастера — и замер.

Мать моя была тогда еще очень молода. Я был слишком мал, чтобы спросить, почему у нас нет отца. Я не ведал, трудно ли ей, чего она желает и на что надеется. Я, увлеченный детскими забавами, окруженный гувернантками, не замечал той горькой грусти, что пряталась в уголках ее полных, неанглийских губ, и той теплой, девичьей печали, что таилась в ее слишком темных для англичанки глазах.

Дважды в год — в апреле и в Сочельник — к нам приезжала бабушка, миссис Веллингтон. Клянусь, в ней не было ни капли материнской мягкости. Глаза ее — пронизывающе холодные и бесцветные, губы — бледные, как у малокровной, но в них чувствовалась воля, несгибаемая, как сталь. Я боялся ее и избегал. Дед мой, мистер Веллингтон, мало отличался от супруги, разве что слабостью к рулетке. Когда старики наводняли дом, я выдумывал игры, чтобы укрыться от них.

Я тащил каноэ, сделанное плотником Сидом, к камышам, закрывавшим озеро у леса. В одном, лишь мне ведомом месте, камыши раздвигались. Я проталкивал лодку, идя по пояс в воде, держа в одной руке каноэ, в другой — арбалет, с колчаном за спиной и плюмажем из страусиных перьев на голове, что делал меня индейцем. Так начиналась моя охота. Я садился на корму, греб одним веслом, и озеро являлось мне в виде небольших, но ощутимых волн, идущих прямо на меня. Вода была темно-серая, и рябь на ней отдавала зеленью близкого леса.

Я выходил на охоту к вечеру. Мать не ведала, что я один, в плоскодонке, посреди огромного лесного озера. Ветер мог перевернуть меня, но я бросал якорь у маленького камышового островка, прячась от чужих глаз. Здесь было неглубоко — не более полутора метров, — и я видел спины толстолобиков. Мне было жаль этих неповоротливых рыб, и я стрелял из арбалета нарочно мимо, пугая их.

Однажды, вдоволь «наохотившись», я поднял якорь, но что-то удержало меня. То было 12 апреля — день, когда приехали Веллингтоны. Я не хотел признаться себе, что просто бегу от их общества. Ветра не было, волны катились пьяные. Стояла удивительная тишина — даже камыш молчал. Едва уловимый скрип уключин донесся до меня, и мальчишеское любопытство заставило меня спрятаться. Из укрытия я увидел наш прогулочный восьмивесельный ботик. Странно. Он предназначался для больших праздников. Я знал, что его спускали на воду лишь раз — в день обручения моей матери. Что такое обручение, я не знал, но помнил, как красив был этот белый кораблик с русалкой на носу.

Меня удивила компания. На веслах сидели негры — Сид и его брат Оуэн. На руле — дед. На скамьях — мама, миссис Веллингтон и незнакомый господин, смуглолицый, с тонкими чертами лица, в безукоризненном светло-бежевом пиджаке. «Они плывут прямо на остров!» — мелькнуло у меня. Бежать было поздно. Мне стало обидно: я считал себя хозяином этого клочка суши. Я спрятал каноэ, но арбалет оставил при себе и затаился в камышах. Ботик врезался в песчаную отмель. На берег сошли все. Негры были с лопатами.

— Мистер Бруно, — сказал дед, — надеюсь, наша прогулка будет приятнее, чем десять лет назад.

Господин Бруно побледнел, черты его исказились гневом, но он совладал с собой:

— Да, мистер Веллингтон. Но долгой разлуке я обязан лишь вам и вашей супруге.

— Надеюсь, годы оставили не совсем приятные воспоминания? — участливо осведомился дед.

— Вы правы, — твердо ответил Бруно. — Но они были горьки лишь потому, что я не мог увидеться с вами раньше.

— Я знал это, друг мой, — усмехнулся Веллингтон, — и сделал все, чтобы оградить вас от поступков, после которых мы бы не свиделись вовсе.

Бруно кусал губы. Он взглянул на мою мать — ее глаза были влажны. Я никогда не видел ее столь беззащитной. Сам того не замечая, я вставил стрелу в арбалет. Я готов был выстрелить в любого, кто расстроил мою мать.

— Черт с тобой! — выдавил Бруно. Он отошел к ольхе, отсчитал шаги и крикнул: — Лопату!

Он копал долго, стоя по грудь в песке. Наконец, вытер пот и извлек шкатулку с бумагой. Лицо Веллингтона засияло. Он швырнул шкатулку к ногам Бруно и спрятал бумагу во внутренний карман. Бабушка подала Бруно другой документ. Тот выхватил его и сжег зажигалкой. Я смотрел, не дыша. Все это походило на ночной кошмар, хотя до ночи было далеко.

Много позже я пытался связать те странные события с переменами, что ждали нас наутро. Мама разбудила меня рано, когда солнце еще не выкатилось из-за леса. За окном трава была тронута инеем — холод проник в меня тогда сквозь поры и остался во мне надолго.

— Мы едем в Ливерпуль, — сказала она просто, будто не случилось ничего.

Переезд не повлиял на меня. Каморка в старом доме заменила роскошные апартаменты Стипл-она. Маленький пруд у булочной фабрики утолил мои фантазии так же, как огромное озеро в имении. Я был уже достаточно взросл, чтобы не спрашивать «почему», — но еще не созрел, чтобы связать воедино все события той странной осени.