Кафе распахивало свои двери ровно в шесть пополудни, и, томясь в томительном ожидании этого часа, мы коротали время за виски, внимая голосу проигрывателя, из недр которого рвались в пляс разухабистые, жгучие ритмы Элвиса Пресли. Сама манера исполнения блистала отточенным профессионализмом и терпким колоритом. Но душу мою вновь принялись терзать черви сомнений. Ричард, чей взгляд не упускал ни единой моей гримасы, уловил мою кислую мину, однако благоразумно смолчал. Я ощутил себя предателем — и отчего-то острая жалость к моим спутникам полоснула по сердцу.

А они меж тем уже вышли на подмостки и хлопотали над инструментами, словно корабельные плотники перед бурей. Проигрыватель умолк, и в наступившей тишине вдруг проступил приглушённый гул голосов — посетители, точно тени, бесшумно заполнили зал.

— Друзья мои! — раздался со сцены голос Пола. — Пред вами — «Парни с каменоломни»!

Последние его слова потонули в звонком, певучем всплеске соло-гитары, а следом, подобно внезапному шквалу, ворвались бас, ритм и дробь ударных. И когда первые два такта вступления растаяли в воздухе, Пол запел — необычайно чистым, хрустальным и звонким тембром — свою собственную, выстраданную песню «I Lost My Little Girl».

И вот тогда мне стало легко, словно ветер сдул с души тяжёлый налёт. Ноги сами просились в пляс. Я не был музыкантом и не мог бы судить о тонкостях мастерства, но меня с первого такта пленила та неподдельная искренность и беспечная свобода, какая даётся лишь посвящённым. Мне стало совестно за моё недавнее малодушие, за ту тень недоверия, что я бросил на этих ребят, мгновенно завладевших вниманием толпы. И все мои сомнения рассыпались в прах, как дым от выстрела. Я весь, без остатка, канул в ту музыку, что лилась со сцены неудержимым потоком. Роберт присел было рядом, пытаясь что-то шепнуть, но тщетно — для меня более не существовало ничего, кроме четырёх юношей из Ливерпуля и их колдовских мелодий.

За тот вечер «Парни с каменоломни» отыграли без малого тридцать рок-н-роллов, и большая их часть была рождена их собственным воображением. Даже чужие вещи, в их новой, дерзкой обработке, звучали свежее и ярче, нежели в устах самих творцов. «Бедняга Пресли, великий король рок-н-ролла, — подумал я тогда с внезапной горечью, — вот и пробил твой последний час. Какой же глупец, даже тот, кто прежде молился на тебя, теперь из одной лишь жалости не потратит и лишнего доллара, чтобы слушать твой концерт или купить запылившуюся пластинку, коих теперь навалом в любой лавчонке».

Слушайте «Парней с каменоломни!» — и вы постигнете, что есть истинная музыка. Как? Вы слышите о них впервые? О невежды! Спешите, тотчас же обзаведитесь новым диском «Please please me». Таков был новый ход моих мыслей, и я уже отчётливо видел своих новых друзей, дающих концерты в королевских чертогах и парижской «Олимпии», записывающих пластинки в святая святых — «Capitol Records»...

Но вдруг, как удар бича, раздался резкий окрик:

— Руки на стол! Всем не двигаться!

Я обернулся. В дверях стояли двое в масках; в руке одного угрожающе поблёскивала воронёная сталь кольта. Затем вошли ещё трое — с тяжёлыми цепями, намотанными на запястья, и застыли в зловещей готовности.

— Без шуток! — банально, как в дешёвом романе, бросил тот, что с револьвером, и принялся обходить каждого, левой рукой выворачивая карманы и швыряя добычу на столы. «Всё, как в книжках», — мелькнуло у меня, и я машинально потянулся к стоящему рядом стулу. Гангстер мгновенно среагировал — выстрелил. Разрывная пуля, взвизгнув, отшибла спинку стула в щепки. Я отдёрнул руку, словно ужаленный.

— Щенок! — усмехнулся бандит с цепью и шагнул ко мне. Я вскинулся, заблокировал его вооружённую руку, на лету схватил стул и швырнул его в люстру. Стул описал в воздухе ленивую дугу и рухнул вниз, даже не задев хрусталя. Бандит резко развернулся и занёс надо мной свою смертоносную цепь...

Но тут грянул выстрел — и бандит, лишь зацепив меня цепью по плечу, рухнул на пол, как подкошенный сноп. Прогремели ещё два выстрела. Тот, что с кольтом, взвыл и схватился за живот.

— На пол, подонки! — властно, как гром, прогремел чей-то голос сзади.

Это был Джон. Тот самый Джон, в котором, как я уже говорил, причудливо уживались черты утончённого интеллигента и последнего бродяги. Но сейчас от первого не осталось и следа — второй явил себя во всей своей пугающей красе. Холодные, бесстрашные глаза на внезапно огрубевшем, непроницаемом лице, и тяжёлый «Смитт и Вессон» в мускулистых, напряжённых руках превратили этого хрупкого юношу в некоего благородного демона. Видавшие виды гангстеры, побросав свои цепи, сидели на полу, как перепуганные дети, и двое из них уже бормотали невнятные мольбы о пощаде.

Меня же била дрожь от пережитого. Ноги утратили твёрдость, я повернулся, чтобы сесть и успокоиться, но взгляд мой упёрся в мёртвое тело с выпученными глазами. Руки мертвеца всё ещё судорожно сжимали разорванный живот, откуда, точно змеи, вылезали кишки. Ледяной, неестественный холод сковал моё горло. Всё вокруг завертелось, поплыло, потолок стремительно ринулся вниз. Я мягко ударился о что-то и вдруг, почему-то, вспомнил, как гаснет свет в театре перед началом неведомого действа.

Очнулся я от приятной прохлады на лбу.

В голове стоял тягучий шум, во рту пересохло, а тело казалось набитым древесными опилками. Мысли толкались, путались, и мне стоило неимоверных усилий навести в них порядок. Я поднял руку, ощупал мокрое полотенце, попытался встать. На одеревенелых ногах доковылял до незнакомого окна, раздвинул портьеры.

Меня ослепило яркое, ликующее солнце. Небо сияло ясной, испанской голубизной. «Наконец-то кончился этот проклятый дождь», — подумал я, ничуть не удивляясь своему странному появлению в чужой квартире.

— Пить, — хрипло сказал я кому-то и машинально глянул на столик у двери. Там лежала записка, начертанная рукой Роберта: «Марк, не пугайся, ты на квартире Ричарда. Всё нужное найдёшь в баре под столом. Извини, что оставили тебя одного. Нас вызвали в полицию свидетелями по делу в кабачке. Ты вспомнил? Отдыхай, набирайся сил. Мы вернёмся к трём часам. Роберт».

«Интересно, чего я, по их разумению, должен пугаться?» — подумал я и открыл бар. У меня не было сил не только вспоминать о вчерашнем, но и думать о чём бы то ни было. Я залпом осушил несколько бутылок кока-колы, закурил и уселся в кресло. Так я просидел около часа. Тоска, как серая птица, опустилась мне на плечи. Я включил телевизор.

Шла рекламная передача, вещавшая с жаром одержимого: курить сигареты «Сент Морис» — сущая необходимость; в противном же случае, если вы курите иные, вас ждёт рак лёгких и прочие ужасы, подкреплённые трудами авторитетных медиков.

Я переключил программу. На экране кипели страсти. Шла прямая трансляция матча по регби — «Ливерпуль» против «Гавра». Меня заинтересовала игра, ибо за ливерпульцев выступал мой старый приятель Уотки Коллинз. Но заметить его среди месива тел удалось не сразу: образовалась та самая «ирландская каша», когда игроки обеих команд, хватая друг друга, взбираются на плечи стоящих, пытаясь завладеть овальным мячом, затерявшимся в самой гуще схватки.

Вся эта бурлящая масса долго перемещалась от ворот к воротам, пока, наконец, не раздался пронзительный свисток. Команды начали игру с центра. И тут я разглядел лицо Коллинза. Он почти не изменился, если не считать двух-трёх свежих шрамов на его изувеченном лице.

Судья высоко подбросил мяч. Игрок «Гавра» стремительно вырвался из толпы, пытаясь поймать его, но не тут-то было: двое дюжих ливерпульцев ринулись навстречу. В результате жестокого столкновения все трое остались лежать на траве, корчась от боли. А мяч, спокойно лежавший в стороне, подхватил Коллинз. Подобно обезумевшему быку на испанской корриде, он понёсся к воротам «Гавра», прижав мяч обеими руками и выставив вперёд свой несокрушимый лоб. Игроки «Гавра» отскакивали от него, словно резиновые мячики, а в пылу он снёс с ног и пару своих.

Коллинз перебросил мяч тощему, спокойному, как верблюд, ливерпульцу. Тот, неспеша, послал мяч в верхнюю часть пятиметровых ворот. Есть четыре очка! Почти победа. Французы, казалось, ошалели от досады, но и не думали сдаваться. За Коллинзом приставили двух мрачных негров, они не спускали с него глаз, затирали к краю поля. Кто-то из французов, завладев мячом, перешёл в отчаянную атаку.

Коллинз стал похож на зверя: глаза налились безумным блеском, тело сделалось упругим, как у пантеры. Обманным движением он ушёл от преследователей и ринулся к воротам. Француз, видя, что не удержать, бросился в ноги Коллинзу — тот упал и кубарем покатился под ноги набежавших игроков «Гавра». Французу никто не мешал, он метнул мяч и попал в узкую щель над воротами. Восемь очков! Коллинз не двигался. К нему уже бежали люди в белых халатах. Видно, случилось нечто серьёзное. Игра остановилась. Вздох отчаяния прокатился по трибунам — Коллинза уносили на носилках.

Мне расхотелось смотреть на этих варваров в спортивной форме, ломающих друг другу кости ради двадцати фунтов в неделю. Мне было обидно за Коллинза, что он с ними, но я завидовал его безумной храбрости и геркулесовой силе. Этот человек, не знающий покоя, наверное, счастлив по-своему, но мне никогда его не постичь.

Вчерашние мои злоключения казались мне теперь детской забавой, и мне стало немного совестно за моё хрупкое тело. Какие-то печальные, холодные мысли наползли на меня, но я старался стряхнуть их. Мне это удалось, и я задремал, сидя в кресле.

Внезапно я проснулся от лязга открываемого замка и почувствовал себя свежим, словно после тёплого душа. Тело вновь стало послушным, голова — ясной, будто этой ночью я не падал в обморок, а спал мёртвым сном в еловом лесу...

— Привет, дружище! — улыбнулся вошедший Ричард. — Ну, Вы совсем как живой, — рассмеялся он. — Вчера Вы здорово напугали нас. Наверное, больше, чем сами гангстеры.

Мне стало неловко, и я попытался скрыть свою скованность под маской деланного равнодушия.

— А где все остальные? — спросил я как можно развязнее.

— Гангстеры в полиции, а Роберт с ребятами сейчас подойдут. Решили на днях дать концерт в «Рир-бэк клубе» — договариваются с хозяином «Каменоломни» об аренде аппаратуры.

— Давайте выпьем за удачу! — предложил я, сам не ведая зачем.

Ричард, казалось, только этого и ждал. Вмиг на столе возникли бутылка виски, тарелочка с икрой, мелко нарезанный французский батон из душистой муки и кока-кола. Отхлебнув из бокала, Ричард как бы между прочим поинтересовался моими впечатлениями от «Парней».

Я оживился и принялся изливать ему свои восторженные пророчества о грядущем триумфе группы. Я говорил долго и красноречиво, словно древнегреческий оратор на площади. Ричард глядел на меня и одобрительно кивал, но уголки его глаз смеялись — так слушают пятилетнего мальчугана, который рассказывает о своём твёрдом решении стать астронавтом или великим сыщиком.

— Меня радует Ваш оптимизм, Марк, — сказал он, когда я умолк. — Быть может, всё так и будет. Но пока что — это лишь прекрасные миражи. — Он вздохнул и серьёзно заглянул мне в глаза. — Я не говорю о некоторых исполнительских недочётах — они поправимы и не столь важны. Беда в том, что мы пока никому не ведомы как серьёзные музыканты. В нас никто не верит и не поверит, пока имена «Парней» не засияют на ночных афишах, пока обложки музыкальных журналов не запестрят их лицами. Нас ждёт целая вереница горьких, а подчас и незаслуженных неудач. Сможем ли мы пройти сквозь них к славе? Подниматься по лестнице успеха нам придётся, стиснув зубы, ибо мы будем вынуждены на время забыть о собственной музыке и играть лишь модные шлягеры «йе-йе», выдуманные сегодняшними кумирами. Ничто новое не вырастает внезапно, само собой. Толпа этого не поймёт. Придётся считаться со старым.

— Придётся, — согласился я и перевёл взгляд в окно, где медленно, торжественно, как в гриновских новеллах, надвигался вечер.