Брезжил рассвет. Город дремал тем особым, предутренним сном, когда явь уже путается с грёзой, а камни мостовых дышат испариной ночи. Слабый, точно вздох, румянец занимался на запотевших стёклах и на самых макушках деревьев, где листва ещё не очнулась от холода. Шум пробуждающегося города — ещё неясный, сродни бормотанию далёкого прибоя — мешался с шарканьем метёл дворников и робким шелестом веток, тронутых утренним ветром.

Сон ушёл от меня, не тронув век. Я пригласил Роберта к себе — разделить дымящуюся горечь кофе. О чём мы говорили тогда? Вероятно, то была лишь нить того разговора, что мы начали в кафе со Слейтоном, но с того памятного вечера мой новый знакомец, Роберт, распахнул передо мною двери в мир, о существовании коего я прежде даже не догадывался.

Скажите, поверили бы вы, что случайная встреча или ничтожное событие способны перекроить канву вашей судьбы? Это кажется невероятным! Мы живём, подчиняясь законам, навязанным нам неким «свыше». И это «свыше» философы толкуют на свой лад, и каждый видит в нём своё отражение. Идеалист скажет, что за этим стоит дыхание высших сил, материалист же убеждён, что сие есть лишь эволюция общественных отношений, закованная в плоть истории.

Я же не мог дать этому «свыше» внятного имени. Быть может, я фаталист? Да. Ибо случай — вот единая и беспощадная пружина нашего бытия. Кто опровергнет это — пусть первый бросит в меня камень, как в хулителя.

Доктор, сам того не ведая, окунул меня в отношения между людьми, доселе мне чуждые, — и не важно, какое общество их породило. Будь я социалистом или капиталистом, Случай всё равно должен был сыграть со мною свою партию. Пылкий адепт любой школы приведёт мне сотню доводов против моих теорий, но мне на них плевать. Факт остаётся фактом — и он неподвижен, как маяк в тумане.

Впрочем, я ещё дурно знаком с читателем, и, следуя извивам моего рассказа, трудно угадать его цель. Прежде всего, должен сказать: я — обычный клерк, каких легионы, или, вернее, был им. Обычный разговор с доктором заставил меня пересмотреть незыблемые догмы, что служили фундаментом моего «я». И что же, какая область человеческой мысли смогла пошатнуть эти, казалось бы, вечные устои? Увы — музыка. Я уже вижу снисходительную улыбку на губах почтенного читателя.

Но — о самой музыке. Что мы разумеем под этим словом? С точки зрения физики, это лишь особый вид движения материи, претворённый нашими ушами в нечто осязаемое. Музыка может быть лишь аккомпанементом к беседе или отдыху, может рождать эмоции. Но может ли она стать самой нашей жизнью?

Раньше, до той беседы с Робертом, я бы затруднился с ответом. Теперь же я знаю твёрдо: музыка должна и может быть зеркалом всего, что нас окружает. Мы вспоминаем забытую мелодию — и тотчас пред нами встаёт образ, неразрывно с нею спаянный. Не есть ли это доказательство, что музыка сама по себе материальна? Доктор приводил мне пример: в кино, когда звук слит с повествованием, музыка не ощущается как нечто отдельное — стало быть, она становится эквивалентом сюжета. Но стоит фонограмме оказаться неудачной — и она режет слух, выпадая за рамки рассказа, как чужеродная ткань.

На каждом этапе развития людского общества музыка обретала свои формы и своё содержание, адекватное эпохе. Из этого можно бы заключить, что этап общества равен рождённой им музыке. Но я смею заверить: это абсурд. Музыка — понятие куда более широкое, чем застывший в ней миг эволюции.

В наши дни мы слушаем Баха, Бетховена и Моцарта, и мы уверены, что эта музыка создана именно для нас, сегодняшних. А иная вещь, сочинённая всего два-три года назад, уже мертва, уже отдаёт тленом. В беседе с Робертом я постиг: есть музыка вечная, или «абсолютная», а есть повседневная, что лишь опирается на её основы.

Нельзя творить музыку, рабски следуя стилю. Вечная музыка остаётся вечной всегда, кем бы и по какому поводу она ни была написана. Музыка предков, не запечатлённая в нотных станах, донесла до нас дыхание тех эпох, когда создавался сам человек. И на каждой новой ступени развития она открывала в себе всё новые черты, которые великие композиторы, силою своего гения, претворяли в музыку грядущего. Я верю: эта древняя мелодия звучит и сейчас, даря творцам неисчерпаемые формы для преображения, чтобы идти в ногу со временем.

Ибо музыка, творимая человечеством, всегда опирается на своего прародителя, и при каждом соприкосновении с новой эпохой обретает черты, доселе невиданные.