...В тот вечер, что навсегда расколол мою жизнь на «до» и «после», — продолжил Грейтли, и голос его потонул в густой пивной пене, — гроза явилась не из туч, а из самой преисподней. Ветер выл не ветром, а голодным зверем, и кровь в жилах стыла не от холода, а от этого жуткого, безымянного воя. Крыши амбаров взлетали в небо, точно карточные домики, а ливень обрушился такой, что земля исчезла, и мы все поплыли в бездне, где не различишь — небо внизу или вода наверху.

Озеро, издыхая, вздулось чудовищным горбом и двинуло на лес, выворачивая вековые дубы с корнем, словно были они былинками, и размывая тот древний вал, что отделяет поля фермеров от вечности. И тогда, в этом хаосе, предо мной, как Сатана из старой гравюры, возник Мак Джой.

Клянусь — так оно и было! Я видел: глаза его полыхали не светом, а желтым, тлетворным огнем, одежда висела клочьями, а грудь и плечи стали багровыми от крови. И голос его — дикий, надтреснутый, чужой — выдавил из себя одно-единственное слово, которое я запомнил навеки: «premature», «premature»… И заметьте: тьма стояла такая, что могила показалась бы светлым приютом. Провода давно оборвало, лишь камин дышал последним теплом, да молнии, как забытые Богом свечи, на миг озаряли этот ад.

Мне почудилось — нет, я знал, что вижу: вместо рук у него выросли лапы с хищными, скрюченными когтями. А он все приближался, и пена на его губах светилась в темноте, и волосы — я вижу это и сейчас — взметнулись вверх и застыли, как языки черного пламени. Тут ветер взревел с новой, неистовой силой, стекло лопнуло с воплем, камин задуло, будто его никогда и не было, и остались только эти глаза — два желтых солнца, плывущие ко мне сквозь тьму. Я и поныне дивлюсь, как не испустил я дух от одного этого зрелища, ибо такое видеть — значит перестать быть человеком.

Завыв — громче, чем тот ветер, я выбил окно и ринулся в спасительный лес. Падал, вставал, снова падал, но бежал, покуда ноги несли. И вдруг, к своему леденящему ужасу, я понял, что приближаюсь к дому Мак Джоя и миссис Долли. Я знал, что надо бежать прочь, но ноги сами принесли меня к ярко светящимся окнам. Электричества в Стипл-он не было — помните! — а свет стоял такой, что можно было видеть каждый стебель в саду.

Трясясь в лихорадке страха, любопытства и озноба, я, словно завороженный, прилип к стеклу. В доме не было ничего — только пламя. Оно стояло стеной, от пола до потолка, наполняя комнаты золотым, беспощадным кипением огня. Я отшатнулся, ибо сверху донесся смех — безумный, нечеловечий, не принадлежащий ни зверю, ни женщине. На крыше стояла миссис Джой в своей длинной белой рубашке, и руки ее взмахивали, точно крылья птицы, что вознамерилась взлететь в эту адскую ночь.

Языки пламени лизнули ее босые ноги, но она не чувствовала; змейки огня поползли по рубашке, и вдруг — о, это было хуже всякой грозы! — странный оскал ее безумной улыбки стал искажаться, таять, и под влиянием неведомой, жестокой метаморфозы передо мной возникло иное лицо — искаженное от страданий и безысходности лицо прекрасной мисс Долли, той самой, что сводила мужчин с ума одной лишь улыбкой.

Она узнала меня. Но в ее глазах уже не было надежды — лишь глубокая, как море, печаль и слезы. Она приняла этот кошмар как неизбежность, приходя в себя лишь за миг до того, как пламя навсегда сомкнуло над ней свои объятия.

Мистер Грейтли замолчал. Докуривал он молча, и клубы дыма, струясь из его губ, казались ему самому единственными собеседниками. Нас он более не замечал. Но вдруг, очнувшись, повернулся к Роберту.

— Вас, верно, мучает вопрос: какова же судьба самого Мак Джоя?

— Еще бы, — неловко, слишком поспешно ответил мой друг, пряча взгляд, — что же сталось с ним?

— Да ничего, — глухо, с надрывом произнес Грейтли, и каждое слово давалось ему с болью физической, — он так и не узнал о пожаре. Я мог бы тогда собрать людей... Он ведь за этим и явился ко мне. Я понял это позже. Я — трус и ничтожество. Одному ему было не завалить брешь в проклятой плотине. Одному — нет. А я мог бы позвать Бена, Риччи, других... Но он твердил свое — это проклятое «premature»...

Наутро его нашли. Тело было изуродовано до неузнаваемости — будто попал он в жернова. Агент Джонсон потом говорил, что Мак Джой пытался лечь на ту брешь, собой закупорить дыру. Мыслимо ли это? — усмехнулся Грейтли, и лицо его вдруг просветлело, словно он вынырнул из тех страшных волн. — А поле, где раньше росла та самая «premature», я уже лет двадцать как засеял овсом. Вы, верно, видели?

— Видел, — выдавил я, чувствуя на себе пронизывающий взгляд Роберта.

...

Никаких бумаг, удостоверяющих, что я — Марк Бриано, в этом проклятом Стипл-он не нашли. Напротив, во всех старых реестрах черным по белому значилось, что предместье это принадлежало роду Веллингтон еще до того, как Ричард Львиное Сердце надел свою корону. Из вежливости мы пробыли там еще два дня и уехали в Ливерпуль — навсегда, как мне тогда казалось.

А время, назло нашим неудачам, текло своим чередом, ему было плевать, кто я — Веллингтон или Бриано. Пол и Джон подготовили огромный материал, которого по их расчетам хватило бы на два-три новых диска. Фирма «Wox» прислала уведомление, что диковинная аппаратура ждет нас. Через неделю мы снова стали обладателями своего состояния, будто и не было той темной пропасти.

«Please Please Me» — наш первый крик в пустоту — записали за один день, 11 февраля 1963 года. А 22 марта того же года мы наконец выпустили его в свет. Работа шла с неестественной, почти пугающей быстротой — словно кто-то вел нас за руку.

Я арендовал на год студию «Parlophone Records», но уже тогда мне было ясно, что «Битлз» нужна своя собственная обитель. Купить «Parlophone» пока не позволяли средства. И тогда мои друзья совершили невероятное — 22 ноября 1963 года мы записали диск «With the Beatles».

Почти все песни были рождены Джоном и Полом. Успех пришел, но не тот, ошеломляющий, как в Гамбурге; была в нем какая-то надломленность, внутренняя тревога, словно мы бежали по тонкому льду. Сказывалась изнурительная работа — по пятнадцать, по шестнадцать часов в сутки, когда музыка переставала быть радостью и становилась наваждением.

У Джорджа была своя, причудливая система «отдыха и медитации», которую Джон презрительно именовал «шатанием по свету». И Джордж, надо отдать ему должное, предложил дать несколько концертов во Франции.

К тому времени имя «Битлз» уже обрело вес, но почивать на лаврах не приходилось, ибо, наступая на пятки, дышали в затылок гиганты вроде «Роллинг Стоунз» и «Энималз». Думать, что Джорджу удалось бы переубедить Джона в пользу «шатаний», было бы наивно. Но случилось иное: вечером в нашу студию пожаловал сам Мик Джаггер.

— Привет, сладенькие, — прокричал он с порога, плюхнулся прямо на пол в углу и задымил, хитро поглядывая на Джорджа. Тот смутился, отвел глаза и принялся нервно перебирать ноты на столе. Ринго кивнул ему добродушно и с интересом уставился на клубы дыма, вырывавшиеся из огромного рта Мика, — они походили на извержение вулкана средней разрушительной силы.

— Чему обязаны, сэр? — холодно осведомился Пол, вскинув свои знаменитые брови с таким видом, будто перед ним была не звезда, а назойливое насекомое.

— Какого черта приперся, подонок вшивый? — приветствовал Мика Джон, и вежливость эта была столь американской, столь лаконичной, что Джаггер не мог не улыбнуться.

Улыбнулся — и нанес удар в самое уязвимое место:

— О, не на Нью-Йоркской ли выставке ты нахватался этих сногсшибательных идиом, исходивших, как мне думается, от тамошних ценителей живописи?

Это был удар ниже пояса. Джон был свято уверен, что о крахе его «живописной» карьеры на прошлогодней нью-йоркской выставке никто не знает, ибо выставлялся он под чужим именем — Сержа Левуазье. И хотя пресса деликатно обошла это прискорбное для мира искусства событие, для нас оно оставалось тайной лишь до той поры, пока невеста Джона, Синтия, набирала номер своей школьной подруги, которая, как на грех, была невестой Ринго и родной сестрой Мика Джаггера.

Так толкались наши судьбы — в золотом и багровом свете, под вой ветра и гром гитар, на грани между сном и явью.